Справедливость: Лекция #7. Как правильно врать? [Гарвард]

Вот сайт Хай Лакс.

[Музыка]

Добро пожаловать в Гарвард на курс "Справедливость" с Майклом Сандалом.

Как правильно брать?

[Музыка]

Прошлый раз мы начали обсуждать витиеватую и довольно сложную конфлянсизскую теорию морали.

Чтобы постичь всю глубину его главные философские работы, нам нужно выяснить ответы на 3 вопроса: как могут сосуществовать в гармонии долг и автономность? Если поступать исходя из долга, мы считаем достойным, то казалось бы, два этих понятия друг другу противоречат.

Давайте разберемся. Если у нас кто-нибудь, кто готов выступить с позиции Канта и ответить?

— Да, пожалуйста.

Кант считал, что автономно мы действуем только тогда, когда действуем исключительно во имя морального долга, а не под давлением обстоятельств. То есть правильно совершать хорошие поступки только из-за чувства долга, а не за каких-то собственных интересов.

— А почему такие действия?

— Как вас зовут?

— Меня зовут Мэтт.

— А где же тут свобода тогда?

— Мы свободно выбираем следовать нравственности, а не какому-то внешнему навязанному принципу.

— Хорошо, спасибо.

Действовать во имя долга значит поступать в соответствии с законом, которому сам выбираешь следовать. И поэтому долг вполне совместим со свободой.

— Да, отлично, спасибо, так и думал.

Кант, спасибо, Мэтт. Итак, по Канту, достоинство заключается не просто в том, что я подчиняюсь закону. Достоинство заключается в том, что этот самый закон установил я и решаю ему следовать. По этой причине это свободный выбор. Как сказал Мэтт, я следую собственному закону. Поэтому для Канта следование долгу и свобода действий в смысле автономности — это нечто единое.

Но возникает еще один вопрос: сколько же тогда законов морали? Ведь если достойно руководствоваться законом, который я устанавливаю себе сам, как узнать, что мой нравственный закон обе совпадает с вашим? Кто возьмется ответить на этот вопрос?

— Да, дело в том, что мораль не должна зависеть от личных обстоятельств. Она превосходит и личные интересы, и любые различия между нами.

— Значит, это некие универсальные законы, то есть для всех, он сам по себе, времен.

— Отлично. Как вас зовут?

— Хорошо, Келли.

Кант считает, что если мы выбираем свободно, не учитывая личные интересы, то законы морали будут одни и те же у всех нас. Ведь в момент выбора это не я, Майкл Сингл, не выпили придумываю себе правило.

— Но тогда кто же диктует, пульта выстраивает систему морали и решает, что правильно, а что нет?

— Разум. И разум, чистый разум.

— А что мы имеем в виду под чистым разумом?

— Ну как мы и говорили, а чистый разум неподвластен никаким внешним условиям, Кендо не испытывает их влияние.

— Да, отлично. Итак, разум, который совершает выбор, который направляет мою волю и нравственность, это тот же разум, который направляет вас, когда перед вами встает вопрос о морали и нравственности.

Именно поэтому мы можем автономно, каждый для себя определить моральный закон. Но в итоге для каждого из нас, для всех нас этот закон будет выглядеть одинаково. Вот суть категорического императива.

Но в итоге нам остается еще один сложный вопрос. Пусть вы согласны с тем, что рассказали Мэтт и Келли, как вообще возможенcategorical imperative? Как возможно мораль? Чтобы с этим разобраться, Кант предлагает подумать и провести разделение между двумя точками зрения, между подходами, которые помогают осознать наш опыт.

Сейчас попробую объяснить, что это за точки зрения. Как объект опыта я живу в мире, воспринимаемом чувствами, где мои действия скованы рамками законов природы и подчиняются причинам, наследственным связям.

Но также я субъект опыта и нахожусь в интеллигибельном мире, где мои решения не должны зависеть от законов природы. Здесь я автономен и способен действовать, исходя из поставленного для себя самого закона.

По мнению Канта, только со второй точки зрения можно считать себя свободным, поскольку будучи неподвластным влиянию чувственно воспринимаемого мира, мы свободны.

— Free, руководствуясь, а я лишь своим опытом.

Утилитаристы считают, что так и происходит. Если бы мной управляли лишь собственные чувства и желания — боль, удовольствие, голод и жажда, аппетит и вкус, будь это единственное, что свойственно человеку, мы не могли бы быть свободными.

Как понимание Канта. В этом случае любое движение воли определялось бы желанием какого-то объекта, а любой выбор тогда был бы гитара, продиктованным погоней за внешней целью.

Вот что говорит об этом сам Кант. Мы, думая о себе как о свободных существах в интеллигибельном мире, признаем свою автономную волю.

Вот в чем суть двух разных подходов. Как же возможен категорический императив? Благодаря тому, что идея свободы делает нас участниками интеллигибельного мира.

Кант признает, что мы не исключительно рациональные существа. И живем мы не только в прекрасном мире, где можем быть свободными. Будь она так, будь она так.

Поступок, а выбор каждого человека в мире без капли сомнения были бы я полностью автономными. Однако же, именно из-за того, что нам одновременно доступны обе точки зрения — два измерения свободы и необходимости — именно из-за того, что мы имеем обе эти стороны, есть разница между тем, как надо поступить и тем, как мы поступаем.

Как есть и как должно. Можно объяснить эту мысль иначе. Собственно, так как он закончил свой главный труд жизни, мораль строится не на опыте.

Чтобы мы не видели вокруг себя, чтобы не говорила наука, мы не выводим из этого напрямую моральный закон. Мораль несколько отдалена от мира, и поэтому напрямую нравственные и моральные нормы не выводятся эмпирически.

Давайте теперь проверим силу этих аргументов на одном из самых сложных примеров. Его подкинул сам Кант.

Представьте, что в вашу дверь позвонил убийца.

Кант считает, что ложь аморальна. Мы это проходили, обсуждали. Ложь противоречит категорическому императиву. Французский философ Бенжамен Констан в статье как-то ответил Кантон, что неправильно накладывать категорический запрет на ложь. Иногда она оправдана. Например, если в дверь стучит убийца, который охотится на вашего друга, а его вы спрятали у себя, и этот убийца спрашивает прямым текстом, в вашем ли он доме.

По мнению Констана, только безумец посчитает моральным в таком случае говорить правду. Он считает, что убийца ни в коем случае не заслуживает услышать правду.

Кант ответил и в ответе сохранил верность своим принципам. Пугать даже убийцы у ваших дверей нельзя, поскольку сам акт должен означать, что мы опираемся на возможные последствия поступка, так ищем исключение из категорического императива.

Таким образом, отвергая моральную суть Канту, мы ведем себя как короткие по кости. Или утилитаристы. Однако большинство, по-видимому, решит, что в этом ответе есть что-то странное и даже не мыслим.

Мне бы хотелось встать на сторону Канта, защитить его позицию, а затем спросить вас. Кажется ли моё объяснение убедительным?

Итак, чтобы защитить его позицию, я попробую говорить в рамках его представления о морали.

Представьте, что некий убийца звонит вам в двери, задает вопрос о том, не у вас ли спрятался ваш друг. Как же избежать лжи? Как не соврать, но при этом не подставить вашего друга?

Кто из вас придумал, как это можно сделать, поднимитесь.

Мне кажется, что если придется прятать друга от улицы, скорее всего, заранее нужно придумать план. Например, предупредить, что скажешь убийце правду, а друг пусть сбежит. Это ведь все возможно, исходя из задач.

— Я не знаю, что сказал бы на это Кант, но это все равно ложь.

— Нет, сначала же друг в доме, а потом — нет.

— А вот как?

— Что ж, неплохо. Кто-нибудь еще?

Можно просто сказать, что не знаешь, где он. Может, он прячется в шкафу, может, он оттуда вылез. Так или иначе, точно то, я не знаю. То есть не знаю, где он, не будет ложью. Вы ведь в тот самый момент не смотрите на друга в шкафу!

— Именно. Строго говоря, это будет правда.

— Да, но тем не менее на введет в заблуждение.

— Но я же не врал!

— Как вас зовут?

— Джон.

Джон высказал небес интересную мысль, вы предложили нам и как бы обойти ответ на вопрос, но как бы, строго говоря, не собрать.

И отсюда следует еще один вопрос: есть ли с точки зрения морали четкая разница между откровенной ложью и сбивающим с толку правдой?

С точки зрения Канта, разница есть.

— Еще какая?

— Между тем, чтобы собирать и вводить в заблуждение.

— Как же так быть?

Результат в любом случае будет одинаковый.

Все просто.

По Кантовском моральный закон опирается не на последствия наших действий, а лишь на следовании моральному закону. В реальной жизни мы временами отступаем от правил всегда говорить правду.

У нас даже есть такое понятие, как "ложь во благо". Иногда мы врем, чтобы не расстроить дорогого человека, например. Но мы считаем, что наша нечестность оправдана последствиями.

Но Кант не за это, чтобы с этим не согласился. Зато был бы не против сбивающего с толку ответа. Например, вам подарили галстук на день рождения. Вы открываете коробку, а там этот ужас!

Вот что можно сказать: "Спасибо!". А если нужна реакция, понравился ли вам подарок?

А если спрашивают напрямую, можно было бы вежливо соврать, что он прекрасен. Но Кант бы такого не позволил.

С его точки зрения, нужно не врать, а оговорить хитрую правду. Например, открываете коробку и говорите: "В жизни не видел такого галстука, спасибо".

Ой, не стоило тратиться.

Не плохо.

— Не приходят ли вам на ум имена одного политика, который так же и приходит?

Это был Вспомните, как осторожно оправдывался Билл Клинтон во время разбирательств по поводу Моники Левински. Вообще-то в слушаниях по его импичменту разгорелись нешуточные страсти как раз из формулировок.

Давайте посмотрим отрывок с Клинтоном.

Подумайте, есть ли какая-то разница с моральной точки зрения между ложью и тщательно продуманной полуправдой?

— Я хочу кое-что сказать американскому народу.

Послушайте меня, я готов это повторить, и у меня не было сексуальных отношений с этой женщиной, мисс Левински.

Я никогда не просил ни о ком, ни единого раза. Эти обвинения ложь.

— И так, собрал ли он народу Америке, когда говорил, что у него не было секса с Моникой Левински?

Сам считает, что они.

Дело в том, что согласно... Простите, дайте мне объяснить. Он сказал, что не имели место сексуальные отношения.

Я понимаю, может казаться, что он просто жонглирует словари. Однако, учитывая его внутренние представления, еще он...

— Я понял вашу мысль.

Ну что ж, вот такая была беседа.

В то время это могло показаться словесными политическими играми между республиканцами, желающими лишить Клинтона его поста, и его адвокатом.

Но с точки зрения Канта, как вы считаете, какое место отводится морали в разнице между ложью и полуправдой, которая не дает прямого четкого ответа?

Мне было бы интересно сначала услышать сторонников мнение, что разница все-таки есть. Вы готовы высказаться?

— Если говорит, что лучше полуправда, одно и то же, то получается, что мы определяем их исходя из последствий.

То есть итог, чтобы мы не сказали, получается один и тот же.

Но на самом деле, если говоришь правду, то надеешься, что тебе поверит, и в итоге так и получается.

— Это не тоже самое, что именно напрямую врать.

— Ожидаешь, что люди поверят в твою лошадь.

Хорошо, как вас зовут?

— Даяна.

Итак, Даяна считает, что Кант в чем-то прав и это немножечко даже оправдывает Клинтона.

Ну что ж, кто-нибудь еще?

— Давайте, для Канта важна мотивация.

Если изначально хочешь как-то поступить только для того, чтобы почувствовать себя хорошим человеком, то это уже нельзя считать высоко аморальным поступком.

В этом случае, если мы говорим полуправду по тем же причинам, что и лжем, то разницы никакой не будет.

Хорошо, то есть вопрос в мотиве.

— Тот же он или нет, Даяна?

Во что вы на это скажете?

— Смотрите-ка, если в обоих случаях мотив один — ввести в заблуждение того, кто спрашивает, каким образом не так важно.

Да, можно посмотреть на это с такой точки зрения, но мне кажется, что дело вот в чем: вами руководит желание, чтобы вам поверили. В итоге, и вероятно, ваш собеседник так и не выяснит то, что хотел.

Но все же основной мотив — чтобы вам поверили, потому что вы говорите правду.

— Можно вам помочь?

И еще к Канту заодно.

— Вы же можете сказать, как вас зовут?

— Кстати, если не совсем точно говорить, то в обоих ситуациях мотив один обмануть.

В этом я надеюсь, что собью человека с толку, сказав: "Я не знаю, где он" или "У меня не было сексуальных отношений с ней".

Естественно, я делаю это специально, но тогда мой мотив — не выдать правду, при этом не врать, не нарушать моральные законы, оставаясь в рамках категорического императива.

Я думаю, это будет ответ Канта.

— Даяна, имя принимаете ответ?

— Да, хорошо.

Итак, я думаю, что Кант сел бы на то, что в отличие от лжи, полуправда выказывает определенное почтение к долгу.

Ней, именно это и позволяет в каком-то смысле оправдать, что как работает некое избегание правды.

— Даяна, хорошо. Таким образом, в осторожной попытке обойти прямое высказывание подразумевается некое уважение к закону морали.

Ведь Клинтон мог откровенно солгать, но не стал.

Мне кажется, суть кантовского подхода в том, что продуманной аккуратной полуправде, в отличие от откровенной лжи, присутствует компонент определенного уважения к закону морали.

И в этом, если отчасти, отражается элемент того, что, конечно, мы надеемся, что убийца просто двинется дальше по улице или пойдет искать нашего друга еще где-нибудь, а не в нашем шкафу.

Мы как бы рассчитываем на такой итог. Но я не могу быть уверен.

Последствия мне не подвластны, зато могу избрать правильную линию поведения.

И здесь уже неважно, на какой ток мы с вами рассчитываем. Я выбираю идти к нему, отдавая должное закону мораль.

Мне кажется, мы не до конца убедили в этом, но по крайней мере у нас началось обсуждение того, что мы ставим на карту, если учитывать категорический императив и то, что он подразумевает. Мне кажется, если предпринимаются какие-то действия, то контракт вступил в силу.

Но почему есть моральный аргумент?

— А если, скажем, двое соглашаются заключить брак, вдруг через пару минут один из пары звонит другому и говорит, что передумал, сохранят ли обе стороны свои обязательства?

— Ну, я склоняюсь к ответу — нет.

— Ну ладно. [Аплодисменты]

Прошлый раз в разговоре о категорическом императиве мы попробовали рассмотреть, как Кант использует эту идею в отношении лжи.

Сейчас я предлагаю взглянуть на еще одну область применения к теории Канта, а именно на политику. По Канту справедливый закон вырастает на основе определенного общественного договора.

Но у этого общественного договора особая природа. Состоит она в том, что договор такого рода — это нечто совсем иное, чем соглашение, что заключают люди, решая, какова должна быть конституция.

Как говорит Кант, что это должен быть договор, воплощающий идею справедливости, идею разума.

Но это нереально. И соглашение между собранием людей, живых мужчин и женщин. Почему так вероятно?

Если реальные мужчины и женщины соберутся всерьез обсуждать конституцию, неизбежен конфликт интересов, ценностей и целей.

К тому же у них будет разная сила в переговорах, а также разный уровень осведомленности. Это приведет к тому, что итоговое соглашение совсем не обязательно придет к соблюдению принципов морали.

Она просто отразит разницу в том, насколько сильно их влияние в таких ситуациях. Особые интересы, разный уровень знаний, законах и политике.

Скан считает, что договор способен отражать принципы права. Это сама идея разума. Однако и практической стороной нельзя пренебречь.

Любой законодатели могут заставить сформулировать закон так, будто он сформулирован совместными силами всей нации. Кант говорит о необходимости соглашений, но не сводит основу и правильность законов к определенному общественному договору.

Отсюда закономерно следует вопрос: какого моральная сила гипотетического соглашения или договора, который никогда не заключался?

Такова сегодняшняя тема. Чтобы в ней разобраться, для начала обратимся к философу Джону Роузу. В своей книге "Теория справедливости" он подробно описал гипотетическое соглашение, которое должно лечь в основу общества в целом.

Его теория обнаруживает параллели с Кантом в двух важных аспектах. Как и Кант, он склонен выступать критиком утилитаризма. По его мнению, каждая по справедливости имеет право на неприкосновенность.

Роуз пишет, что даже благополучие целого общества не может подавить права, которые положены нам по справедливости. Они не подлежат обсуждению в рамках политики и не используются в вычислениях общественной пользы.

Во-вторых, Роуз согласен с Кантом в том, что принципы справедливости можно вывести из гипотетического общественного договора. Принципы не из реального.

Эту мысль Роуз довольно подробно раскрыл весьма интересным способом, который он назвал "Занавес неведения".

Чтобы понять, что есть правильно, каковы должны быть базовые права и, собственно, представления о правах и обязанностях, вообразим, что все мы вместе решили выработать принципы, по которым должно жить наше сообщество.

Мы при этом не знаем некоторых конкретных вещей о самих себе. В этом суть занавеса неведения.

Вот мы собрались, как сейчас, попытаемся выработать справедливую систему, по которой все вместе будем жить.

Естественно, тут же посыпятся самые разные предложения. У каждого будут какие-то свои интересы.

Кто-то из нас силен, туда слаб, кто-то богат, а кто-то беден. Так вот Роуз предлагает представить, что все мы встретились на принципах равенства, и занавес неведения как раз нам их и обеспечит.

Иными словами, представьте, что за занавесом неведения мы временно вообще не знаем о том, какими между нами различиями, то какой расы, класса, какое место занимает в обществе, каковы наши сильные и слабые стороны — здоровым и или больны.

Тогда утверждает Роуз, методом совместного обсуждения, мы придем к справедливым правилам сосуществования. Таким образом и функционирует гипотетический договор.

Какова же моральная сила подобного соглашения? Превосходит ли она плен реального соглашения или реального общественного договора?

А чтобы ответить на этот вопрос, давайте попробуем оценить реальные контрактные отношения, чьи моральные стороны возникают две проблемы.

Первая: "Насколько связывает меня реальный договор?" Это первое. Вторая проблема: "Чем оправданы условия настоящих действующих договорных отношений?"

Если подумать, все это не особенно противоречит Роузу.

— Статья вторая.

— Вопрос как договор гарантирует справедливость условий. Ответ, по сути, никак. По крайней мере сам по себе договор не является самодостаточным инструментом морали.

Прочитав условия любого договора или соглашения, всегда можно задаться вопросом: "Справедливо ли он составлен?".

Потому что по сути договор сам по себе справедливости не гарантирует. Этому легко найти подтверждение хоть даже в Конституции.

Ведь этот документ, и паз, и по сути одобрил рабство.

— Было обсуждение. Вроде бы все согласились, но справедливости принятых законов речи не шло.

— Так что же делать с моральной силой договоров и вообще, почему мы должны в результате его соблюдать?

Наверное, тут проще будет разобраться на примере.

Допустим, мы заключаем с вами соглашение коммерческого характера. Я обещаю вам 100 долларов, а вы обязуетесь собрать и принести мне сотню лобстеров. Мы заключаем договор, вы собираете их, приносите мне, и я их съедаю, угощаю друзей и ничего вам не плачу.

— Вы говорите, что надо рассчитаться?

Я говорю: "С чего бы?".

— Вы отвечаете?

— Но ведь был уговор. Я их съел, теперь надо расплатиться.

— Довольно убедительное рассуждение. Однако эти рассуждения строятся на том, что я получаю какую-то выгоду от вашего труда.

Этот договор связывает нас обязательствами на основе взаимной выгоды.

Я получил и съел лобстеров, теперь должен вам отдать деньги за то, что вы их мне добыли.

Но возьмем другой случай: мы договорились об услуге, оплате 100 долларов за 100 лобстеров.

Но минуты через две вы еще за ними не ушли, я звоню и говорю, что передумал.

— Так никакой выгоды. Вы не совершаете никакой работы, то есть никакого обмена.

— Что в этом случае, должен ли я что-то платить?

— Кто считает, что да? Я обязан заплатить? Прошу, встаньте.

Почему?

— Я остался вам должен. Я же отозвал свою просьбу. Вы еще даже ничего не сделали.

— Мне кажется, дело в том, что я уже затратил какое-то время на то, чтобы с вами договориться, и у меня появились некоторые ожидания.

Я рассчитывал на эту работу.

— Да, хорошо, но если мы только и успели, что поговорить по телефону, тогда о договоре говорить рано.

— Но что, если я вам отправил договор по факсу?

— Мне кажется, если предпринимаются какие-то действия, то контракт вступил в силу.

— Но почему есть у моральный аргумент?

— Почему я вам должен?

Отмечу условия задачи, что вы не совершали работы, я ничего не получил.

— Ну, потому что я как бы в уме уже пошел ловить иных раков в уме.

— Значит, пошли ловить?

— Ну, то что вы себе представили, это не какая-то реальная работа.

— Она по вашему стоит целую сотню?

— Ну, может, не 100 долларов, но для кого-то сколько-нибудь.

— Вполне.

— Ладно, заплачу доллар.

И тем не менее, интересно, что вы настаиваете на взаимовыгодности этого договора.

— Вы поработали или представили, как работаете, или надеялись поработать за меня?

— А, если скажем, двое соглашаются заключить брак, вдруг через пару минут один из пары звонит другому и говорит, что передумал.

— Сохранят ли обе стороны свои обязательства?

— Никто еще ничего не сделал, никто не получил выгоды.

— Нет, но я склоняюсь к ответу — нет.

— Ну ладно. [Аплодисменты]

— Хорошо. Как вас зовут?

— Джулиан.

Спасибо вам, Джулиан.

Интересно, а есть те, кто согласен с Дулем?

Кто считает, что я должен денег, пусть я и передумал почти сразу?

— Давайте встаньте.

Мне кажется, если можно так просто взять и передумать, то все идеи договора обесцениваются.

Интересно, но почему так?

— Ну, может, дело и не в этом. Просто возможность заключить договор — это же ценно само по себе, в том отношении, что заключаешь его и знаешь, что вторая сторона готова идти до конца.

— Хорошо, возможность внезапного отказа обесценивает договор?

— Ведь заключая его, я все-таки принимаю ответственность.

Я вас правильно понимаю?

Да, вроде.

— Как вас зовут?

— Адам.

Итак, Адам говорит не о некой взаимной выгоде или обмене, а на самом факте того, что договор был заключен.

Получается, что контракт может создавать обязательства как бы двумя разными путями.

Первый подразумевает сознательное согласие на добровольное действие.

Адам так считает.

Также рассуждал бы, наверное, и сам Кант, ведь это отражает идею автономного поведения.

Заключая контракт, я решаю следовать закону, который выбрал сам. И в этом есть некий моральный вес, вне зависимости от всего остального.

И вот второй подход — моральная сила контракта каким-то образом связана с моралью в том смысле, что договор служит обоюдной выгоде и указывает на взаимность условий обязательства.

Я могу взять на себя обязательства по отношению к вам, если вы что-то пообещаете мне.

Итак, мы рассматриваем моральную значимость и ограничение реальных договорных отношений.

Мне хотелось бы подробнее рассмотреть вопрос о границах моральных принципов реальных контрактов.

Мы знаем, что моральный закон играет определенную роль, когда люди договариваются между собой о чем-то взаимном.

Я бы решил заявить, что сам факт соглашения на обмен не гарантирует справедливости их договоренности. В детстве мои сыновья собирали бейсбольные карточки и обменивались ими друг с другом.

Итак, как они не ровесники, один старше на два года, мне пришлось вмешаться и установить правила.

Я сказал им, что каждый раз они обязаны сначала получить мое согласие.

Причина очевидна. И мой старший сын лучше разбирался в ценности карточек, не мог вполне обмануть младшего.

Поэтому я поставил условие: сначала я одобряю обмен, а потом уже они заключают по-настоящему честную сделку.

Вы можете сказать, что это патернализм? Да, безусловно.

Так вот, какие подобные меры отражает этот пример с карточками?

Он показывает, что одной только договоренности недостаточно, чтобы обеспечить честную сделку.

Несколько лет назад я читал случай. В Чикаго, 84-летняя вдова по имени Роуз. В квартире постоянно были проблемы с унитазом, и она заключила договоренность с нерадивым сантехником, который предложил ей все починить за 50,000 долларов.

Она подтвердила, что находится в здравом уме. Наивности, незнания цен на рынке.

Другой вопрос: счастью, когда она пошла в банк, чтобы снять 25,000 долларов, у неё спросили, зачем такие деньги.

— Ну, она и сказала: "У меня туалет протекает".

Сотрудник банка тут же сообщил об этом куда следует, и недобросовестного сантехника раскрыли.

Так вот, что-то подсказывает, что даже самые ярые сторонники договорных отношений не станут одного факта соглашения мало, чтобы гарантировать справедливость договоренности.

Кто-то не согласен?

Ну, вижу таких. Совсем не вижу.

— У Алекса, где ж вы?

Так что, может, их противоречия никакого нет?

Напомню: первое мое заявление, реального соглашения недостаточно. Его не хватает, чтобы обязать к чему-то стороны.

Еще мне хотелось бы высказать, возможно, еще более спорную мысль: аморальные границы контракта, о том, что договор или активное согласие не только недостаточные, но и вовсе не обязательные условия для наличие неких обязательств.

Суть в том, что оба юность взаимообмен обязательства для получения сторонами неких выгод могут возникать и без явного согласия. И вот отличный пример из 18 века.

Шотландский философ Давид Юм в молодости написал книгу, в которой спорил с идеей изначального общественного договора.

Юм выступил против его мыслей и заявил, что это философская фикция, одна из самых загадочных и не осознаваемых идей, которую только можно вообразить, это общественный договор.

Много лет спустя, когда ему было уже 62, у него появилась возможность проверить свое собственное высказывание против согласия в качестве основы обязательств.

Юм сдавал свой дом в один бурге своему другу Джеймсу Боссу Уиллу, а тот перестал дома еще кому-то.

Послитель нанял рабочих, нанял маляра, который покрасил дом, а счет выслали Юму.

И тут он отказался платить, ведь он же не соглашался на эти работы и никого не нанимал. Затем последовал суд.

Работник заявил, что действительно сам Юм никого не нанимал, но теперь на дом хотя бы смотреть приятно.

Однако Юм счел, что этот аргумент не убедителен. Маляры говорят, что дом нуждался в покраске, чего явно недостаточно.

Ведь по той же логике он может пройтись по всему Эдинбургу, выкрасить каждый облупившийся домик и выставить владельцам счет.

А причина будет: "Дом требовал покраски и теперь стал куда красивее".

Итак, в итоге Юму не понравилось, что обязательство оплатить услуги может появляться у нас без нашего согласия, но защита провалилась.

Его заставили оплатить работы. Разрешите предложить вам еще один пример нечетко в отделении обязательства, исходящих из согласия и тех, что основаны на выгоде.

Пусть иногда идут вместе.

Это будет пример из личного опыта.

Несколько лет назад мы с друзьями отправились путешествовать на машине по стране. И вдруг в какой-то момент застряли в команде в городке в штате Индиана.

Мы остановились, отдохнули, вышли из машины. А когда собрались ехать дальше, она заглохла.

Никто из нас толком в машинах не разбирался, мы не знали, что делать. Но вдруг заметили, что рядом стоит грузовичок с надписью "Ремонтная служба Сэма".

Из него вышел человек, вероятно, по имени Сэм.

Он подходит к нам и спрашивает: "Вам помочь?".

— Расценки такие: "За час беру 50 баксов. Если починю машину за пять минут, возьму те же 50. Если проковыряю сейчас и не починю, вы все равно заплатите, как за час работы".

Я спросил, какова же вероятность, что он исправит поломку.

Он не ответил, просто залез под машину и начал шарить.

Вскоре он вылез из-под рулевой колонки и сказал, что с системой зажигания все нормально.

Однако у нас еще есть 45 минут, и он может заглянуть под капот.

Я возразил, и сказал, что я, вообще-то, его не нанимал.

— Мы так не договаривались!

Тут он разозлился, говорит: "Так значит, если бы я починил машину, пока возился под рулем, то ничего не получил бы за работу?".

Я ответил, что это уже другой вопрос.

[Смех] Мы с ним не углублялись в детали обязательств, основанных на согласии, или же выгоде, но мне кажется, он считал, что я был бы обязан выплатить ему его 50 долларов, если бы он устранил поломку.

По-честному я думал так же.

— Я бы заплатил.

Однако он каким-то ложным путем вывел то, что и заставило его разозлиться.

А именно он как бы решил, что у нас уже есть договоренность.

На мой взгляд, здесь кроется некая ошибка.

Я склонен считать, что она состоит именно в неспособности разделить два не идентичных контракта или договоров.

— Да, я согласен.

— Заплатить 50 долларов за починку машины, но не из-за того, что мы с этим условным Сэмом заключили некий договор.

Просто он ведь мог бы действительно починить мою машину, оказать мне нужную услугу, и тогда я был бы ему обязан во имя обоюдной выгоды и справедливости.

Вот такой вот пример различия между двумя подходами, двумя разными способами оценить моральную сторону контракта.

Теперь мне интересно узнать, кто из вас считает, что я был прав в ситуации с машиной?

— О, спасибо за поддержку!

А кто считает, что я был неправ?

Кто-нибудь?

— О, вы отлично!

Прошу мне кажется, проблема в том, что вы сами решаете, в чем ваша выгода. То есть, например, вы могли бы считать, что лучше вашей машине остаться сломана?

— Да, нет, я бы хотел, чтобы она ехала.

— А кто бы не захотел?

— Ну, не знаю. А вдруг ей что?

— Если маляр выкрасил дом в синий?

Ой, он терпеть не мог этот цвет!

То есть получается, что нужно сначала определить, в чем именно состоит выгода, а уже потом начинать что-то делать.

Хорошо, какой же вы предлагаете сделать вывод?

Вы считаете, что в большем масштабе важно, более того, необходимо согласие, чтобы кто-то взял на себя какие-то обязательства?

— Именно так.

Отлично.

— А как вас зовут?

— Ник.

Итак, как же нам узнать, спрашивает Ник, что произошел справедливый обмен встречными предложениями? Ведь наша субъективная оценка оказанных услуг может различаться.

Отличная мысль!

Но тогда позвольте привести еще один пример, чтобы показать соотношение между двумя этими аспектами морали в договоре. Например, я женюсь, 20 лет храню верность, и вдруг выясняю, что моя супруга всякий раз, отправляясь путешествовать, мне изменяла с тем мужиком на фургоне из Индианы.

Если что, это я уже выдумал. Разве не будет у меня сразу двух причин разозлиться с моральной точки зрения?

Во-первых, мы заключили соглашение. Она нарушила свои обещания, данные по согласию.

Но вот второе обстоятельство: я ведь соблюдал нашу договоренность с контрактами.

Это не имеет ничего общего, но все же я всю жизнь храню верность. Неужели я не заслуживаю лучшего отношения?

Тут проявляется элемент взаимности договора. Но каждый из этих аспектов имеет свою моральную силу. Вот что главное.

Как вы видите, если представить себе небольшие изменения в смысле брачных условий, например, что если мы женаты ни 20 лет, а скажем только что заключили брак, и супруга изменила мне во время медового месяца в Команде Штат Индиана после того, как мы заключили соглашение.

Но показал себя я еще не успел в смысле своей верности.

Это бы, да ладно вам.

Это означало бы, что тут я могу согласиться с Джулианом и сказать, что она обещала.

И тут важно лишь само согласие, пусть и услуги оказаны не были.

В общем, вы поняли.

Но вернемся к сути. В обычном договоре моральная ценность в идеале исходит из двух различимых идей: автономности и взаимности.

Но в реальности существование договора еще не гарантирует, что он воплощает в себе все условия, которые по сути придают ему моральную ценность.

Во-первых, может не находить воплощение идеи автономности. Возможные силы сторон в переговорах не равны.

Также может не соблюдаться взаимность, если наличествует разница в уровне осведомленности сторон, и тогда не все понимают, что можно считать равноценными представлениями.

Теперь попробуйте представить договор, в котором эти идеалы — то есть автономность и взаимность — не искажаются, в котором они на сто процентов воплощены.

Что это был бы за договор? Соглашение между сторонами, которые равны по силе и знаниям и никак иначе.

Который в своих позициях находятся полностью в одинаковом положении.

Вот что отражает идея Роузда о том, что справедливость есть возможно в ситуации гипотетического договора, где занавес неведения создаст условия равенства, полностью исключив или временно выводя из игры разницу в силе и знаниях.

Которые хотя бы теории могут склонить результат к сторону несправедливости.

Поэтому Роуз и Кант считают, что гипотетический договор среди равных — единственный способ прийти к справедливости.

Какая именно это будет справедливость об этом мы поговорим в следующий раз.

Переведено и озвучено студией "Вверх Дайверу".