Роберт Сапольски — Игры тестостерона. Отрывок аудиокниги

Аудио книга издана на студии Вердер по заказу Альпин и Digital Робертса.

"Польские игры, тестостерона и другие вопросы биологии поведения" читает Дмитрий Машкович.

Введение.

Мы все знаем фразу Рейнольда: "Не бюро, Господи, даруй мне душевный покой, чтобы принять то, что я не в силах изменить, мужество изменить то, что я могу, и мудрость отличить одно от другого". Поведенческая биология нередко ставит себе такие же задачи в научной форме. Для биолога вопрос звучит так: какие предосудительные повадки мы можем надеяться искоренить, а с какими стоит смириться?

А поскольку в нашем обществе часто дискутируется тема "природа или воспитание", формулировка будет жестче: за какие свои промахи мы действительно несем ответственность? Чарльз Уитмен открыл стрельбу с обзорной башни Техасского университета и убил 17 человек. Не виновата ли в этом опухоль мозга? Ричард Спик убил восьмерых медсестер, потому что у него имелась дополнительная Y-хромосома. Дэн Уайт убил мэра Сан-Франциско Джорджа Масскона и члена городского наблюдательного совета Харви Милка, а все из-за ограниченной вменяемости, обусловленной, по словам его адвокатов, пристрастием к фаст-фуду. А Джон Хинкли стрелял в президента Рейгана от безумия, или они все просто были редкостными годами?

А как насчет наших супругов, утопающих в депрессии? Винить или нет? Химический дисбаланс, или человек просто поддался? Хендри двоечник отстает из-за неспособности к обучению или просто ленится?

В попытках ответить на подобные вопросы поведенческие биологи сужают рамки проблемы, изучая взаимодействия умственного и телесного. Как получается, что мысль, воспоминание или эмоция – продукты нашего ума – могут изменить активность клеток в нашем теле и наоборот? Каким образом процессы в нашем организме, изменение гормонального статуса, питания, здоровья влияют на наши мысли и чувства? Ответы на такие вопросы выводят на глобальные проблемы.

Что за биология определяет основу нашей сущности? Какова биология нашей индивидуальности, наших ограничений и возможностей? Мы ступаем на опасную почву. Проще изучить, как находят путь птицы во время миграции или как сокращаются мышечные волокна, чем ответить на вопрос, есть ли генетические предпосылки преступности.

Еще страшнее злоупотребление, к которым может привести такая работа. Сложно построить идеологию на миграции птиц или физиологии мышц. А вот поведенческая биология, как магнит, притягивает людей с корыстными целями. Учёные опасаются, что за мимоходом упомянутое мелкое наблюдение ухватятся те, кому не терпится подкрепить научным авторитетом утверждение в духе "я не отвечаю за свои проблемы" или, хуже того, "я не обязан тебе помогать, потому что твои трудности всё равно не лечатся".

С одной стороны, жизнь может пройти впустую из-за бессмысленных предрассудков. Посмотрите на людей, которым не давали строить свою жизнь и карьеру так, как они хотят, из-за их расы, национальности или пола. Потому что считали их биологическими, а значит, неисправимыми.

Хуже того, бывает, что обвинения ложатся на невиновных, когда из-за невежества упускается реальное биологическое ограничение. Так многие поколения дислексиков жили с проблемами глупости.

Вся наука, и даже самые сложные области, держатся на увлеченных чудаках. Но биология нашей индивидуальности увлекает каждого, хотя бы потому, что нам всем приходится решать вопросы биологии поведения.

Когда мы выступаем в суде присяжных и выносим решение о виновности человека, который совершил что-то ужасное. Когда мы голосуем на референдумах о выделении государственных денег на попытки исправить какое-то социальное зло, и нам приходится решать, можно ли его исправить.

Когда человек не справляется с обучением, утверждая, что на большее не способен, и нам надо понять: требовать от него большего или это жестоко? И когда нам приходится наблюдать, как у любимого человека из-за болезни меняется личность, понимая, что это не он, а его недуг.

Раз уж нам приходится практиковать поведенческую биологию, хорошо бы побольше знать о ней. Этот сборник предлагает общий обзор, хотя и не очень последовательный. То есть охватывает самые разные темы, которые меня особенно занимают. Очерки можно разделить на три категории.

Первый описывает недавние прорывы в психиатрии, нейронауке и эндокринологии. Кому-то покажется, что многие открытия касаются тяжелых отклонений в человеческом поведении, серьезных психических заболеваний, неконтролируемого насилия. Но, как мы увидим, некоторые из наиболее резонансных результатов близки нам. Почему мы не одинаковы в сексуальной ориентации, стремлении к новому в стилях мышления и переживаний? Это не о ком-то и не о чьих-то там болезнях, но о биологических подоплеках нашего повседневного поведения.

По моему опыту преподавания, люди иногда остро реагируют на выводы таких открытий, потому что оказывается, у нас намного меньше свободы воли, чем хотелось бы. Яркие примеры этого можно найти в суете вокруг Бога. Последний очерк в сборнике, где я рассматриваю некоторые нейропсихиатрические основы религиозной веры.

Другая группа очерков обращается к той же тематике с точки зрения эволюционной биологии и поведения животных. Вначале может показаться, будто речь идет о том, что некоторые наши близкие эволюционные родичи, например, приматы, намного сложнее и многограннее в своем поведении и эмоциях, чем рассказывают в телепрограммах "Wild Kindom".

Только потом понимаешь, что дело не только в сложности и многогранности их поведения, а в том, насколько она близка и понятна нам. Выходит, что мы, люди, просто еще один вид приматов – жутко нервные, закомплексованные, самовлюбленные, но только со странными большими пальцами.

Но всё равно приматы. Например, в прятках приматов речь идет о страсти к подглядыванию, свойственной всем. Прямо там я написал этот очерк год назад, когда, к своему стыду, примерно по десять часов в день думал о суде над О. Джей Симпсоном. Игрок в американский футбол получил скандальную известность после обвинения в убийстве своей бывшей жены и ее любовника. Преследование, арест и суд над Симпсоном транслировались на аудиторию порядка 100 миллионов человек. Суд присяжных оправдал его.

Последняя группа очерков посвящена политическим и социальным выводам, которые можно сделать из открытий в этой области. Некоторые относятся к истории, обращаясь к ужасным тупикам поведенческой биологии, в которые завели благонамеренные ошибки, а то и просто благие намерения. Например, в "Останках бедности" я вспоминаю историю воображаемой болезни, изобретенной на рубеже веков, когда ученые еще не знали, как организм реагирует на стресс и пока не разобрались в чем дело, тысячи людей успели погибнуть от последствий медицинской веры в ложное открытие.

В других очерках стараюсь предупредить о будущих опасностях. Например, в "Какого размера у вас..." я привожу недавние спорные данные о том, что величина определенного участка мозга каким-то образом соотносится с сексуальной ориентацией, а затем поднимаю вопрос, что будет, когда технологии визуализации мозга разовьются, а это будет уже скоро.

То, что 10-летнему ребенку можно будет сообщить размер этого участка. Вот о чем эта книга.

И последнее, я верю, что в сегодняшнем мире научное знание полезно любому человеку, как бы ни старались школьные учителя внушить нам к ним отвращение. Когда наука действует правильно, она открывает доступ к самым увлекательным и содержательным загадкам. Она привносит провокационные идеи в наши споры о морали, а иногда даже улучшает нашу жизнь.

Мне кажется, что книга как раз об этом, и я старался писать понятно для всех, даже для матерых ученых. Факты, приведенные в этой книге, достаточно просты, в отличие от выводов из них.

А какого размера у вас...

В студенческие годы я жил в Нью-Йорке, на берегу Ист-Ривер, и когда меня тянуло одновременно к приключениям и к меланхолии, я ездил на остров Рузвельта. Эта полоска земли посреди реки, длиной в 2 с половиной мили от Манхэттена, туда можно прокатиться по канатной дороге.

Сегодня почти весь остров застроен жилыми небоскребами, а раньше там был отстойник неисправимых или неуправляемых членов общества. На стрелке острова сохранились остатки тех времен, руины психиатрической лечебницы, заброшенной в первой половине прошлого века.

Лет 10 назад по этим руинам еще можно было лазить. Очерк написан в 1992 году. Вскарабкаться по перилам лестницы, ступени которой давно сгнили, распахнуть скрипучие металлические двери, наполовину слетевшие с петель, войти в комнату без крыши. Можно было пройтись на цыпочках по коридору третьего этажа, который вот-вот провалится и отправит тебя у тыков заносами в самый подвал, где наверняка гнездятся крысы размером с питбуля.

Невозможно было пробиться сквозь обломки, не задумываясь, что творилось в этом месте. Призраки бедлама. Бедлам, госпиталь Святой Марии Вифлеемской, психиатрическая больница в Лондоне, название которой стало нарицательным синонимом "сумасшедшего дома", а позже обозначением любой неразберихи и беспорядка.

Там была дверь с надписью "Кабинет инсулинового шока", пятна крови на стене, ржавая каталка, с которых, сквозь дыры в полу, покачиваясь, свисали привязные ремни. Даже теплым осенним днем, когда здание без крыши заливали солнечные лучи, все равно казалось, что там мрачно и промозгло, а стены пропитаны муками и печалью.

Представлять, как обращались с душевнобольными сотню лет назад, для нас что-то вроде теста Роршаха: как далеко с тех пор ушла психиатрия? Можно ли сказать, что сегодняшнее обращение с душевнобольными ничуть не изменилось к лучшему?

Кое-что остается удручающе неизменным: душевнобольных по-прежнему тщательно изолируют, потому что остальных людей от них бросает в холодный пот. Однако сегодня, когда мы говорим о лечении, то имеем в виду лекарства, влияющие на химию мозга, скажем, на нейромедиаторы, а раньше речь шла о лоботомии и инсулиновой коме, а еще раньше – о связывании и ледяных ванных.

Изменились и наше представление о причинах заболеваний. Сегодня мы обсуждаем регуляцию рецепторов и гены, а раньше мы обвиняли матерей, посылающих впечатлительным малышам смешанные сигналы любви и ненависти. Но больше всего трансформировалось наше отношение к нормальному поведению.

Мы различаем намного больше нюансов, когда речь идет о запутанных вопросах вины. Когда-то эпилептиков преследовали за "одержимость", сейчас мы уже не занимаемся и эпилептиком, который во время приступа кого-то заденет, не станут обвинять в нападении и побоях.

Одна из побед нашего века в том, что мы свыклись с мыслью: "Это не он, это его болезнь". Мы научились проводить грань между личностью человека и нейропсихиатрическим заболеванием, которое искажает и ограничивает эту личность.

Мы уже не обвиняем в насилии эпилептика, чьи руки неуправляемо дергаются во время припадка. Но во многих других случаях нам не так хорошо удается разделить человека и его болезнь.

Вспомните, например, первобытные вопли в газетах, что Джона Хинкли всё сошло с рук, когда после покушения на президента Рейгана его госпитализировали с диагнозом шизофрения. Они посадили его в тюрьму. Или подумайте, сколько учителей и родителей позволяют себе слова "глупый" или "ленивый", будучи не в силах понять, где кончается личность ребенка и начинается ограничение его обучаемости.

Если уже сейчас многим из нас не всегда удается провести эту грань, то дальше будет только хуже. Новое течение в нейропсихиатрии и поведенческой биологии предсказывает неожиданный поворот: изменится не только наше понимание биологических императивов, которые толкают отдельных людей на чудовищные зверства, изменится видение мелких особенностей, составляющих индивидуальность каждого здорового человека.

Одна из самых примечательных трансформаций произошла с нашим представлением о шизотипических личностях. Несколько десятков лет назад команда под руководством психиатра Всеэму Ракеты из Центральной больницы штата Массачусетс выявила генетическую составляющую болезненно спутанного мышления, известного как шизофрения.

Учёные работали в Дании с архивами усыновлений, которые здесь ведутся очень аккуратно, изучая дела детей, усыновленных в младенческом возрасте. В некоторых случаях задача заключалась в уточнении повышенного риска шизофрении для ребенка, родившегося у больных родителей, но усыновленного в здоровую семью и наоборот – повышенного риска для ребенка здоровых биологических родителей, который растёт с приемными родителями, больными шизофренией.

Работы эти показали, что генетические факторы действительно повышают вероятность заболевания. Но, чтобы это выяснить, психиатрам пришлось тщательно опросить несколько тысяч биологических и приемных родителей. На это ушли годы работы и усилия тысяч специалистов. Никто раньше в таких масштабах не изучал родственников больных шизофренией.

В ходе исследования стало заметно еще кое-что: многие из опрошенных были, что называется, "со странностями". Родственники больных не болели сами, но были слегка социально дезориентированы. Когда они говорили, за ходом их мыслей не всегда было легко отследить.

На глаз это не бросалось, и если общаться с семьями нескольких больных, то и не заметишь. Но в масштабах тысяч семей становилось явным: в этих семьях люди демонстрировали странные фантазии и обладали "магическим мышлением". Ничего по-настоящему безумного: повышенный интерес к научной фантастике и фэнтези, твердая вера в какую-нибудь оккультную галиматью или астрологию.

Или, буквально: "Я верю в библейские чудеса". Это не болезнь. Многие взрослые ездят на слет фанатов "Стар Трека", жены президентов консультируются с астрологами, не теряя репутацию в мире моды. А кто-то верит, что Земля была создана за 7 дней.

Но черты, которые наблюдали, Кэти, особенно магическое мышление и не очень связанные мысли, сегодняшние психиатры называют шизотипическим расстройством личности. Выходит, что определенный набор генов повышает предрасположенность к шизофрении. Со смягченной версией этого набора вы можете быть предрасположены верить в эзотерические идеи, не слишком твердо основанные на фактах.

Есть ли ген веры у Оби-Вана Кеноби? Разумеется, нет. Но вполне возможно, что реальность к этому ближе, чем мы думаем. Биология поведения раскрывает, как в норме работают у нас тормозные механизмы. В течение обычного дня вас не раз посещают мысли – похотливые, злые, наглые, жалкие, которые вы никогда бы не решились высказать вслух.

Повредите определенный участок лобных долей мозга, и вот вас уже ничего не сдерживает. Лобная доля – это ближайший нейроанатомический аналог "сверх-я". Сверх-я – супер его по Фрейду, один из трех компонентов психики наряду с "я" и "оно", который отвечает за моральные и религиозные установки, нормы поведения и запреты.

Финеас Гейдж, железнодорожник 19 века, прославился как медицинский феномен после того, как в результате несчастного случая разрушилась его левая лобная доля. Из молчуна он превратился в драчливого горлопана, который всем говорил, что думает. Лобная расторможенность включает агрессию, неуместную прямолинейность, гиперсексуальность и часто встречается при повреждениях лобных долей после инсульта.

Удивительным образом то же самое происходит при болезни Хантингтона — редком врожденном неврологическом заболевании. Учёные долго считали её двигательным расстройством. В возрасте 40–45 лет у пациентов начинают непроизвольно дрожать конечности, так как в мозгу разрушаются тормозящие двигательные пути.

Со временем дрожь распространяется на все тело, и постоянные корчи окончательно выводят человека из строя. Менее известная черта этого заболевания – социальная расторможенность, которая часто бывает двигательной. Недавно обнаружили, что у больных Хантингтона повреждается в числе прочего и лобная кора.

Некоторые нейробиологи употребляют слово "лобный" в зрительном смысле. Перепуганный студент, запинаясь, делает доклад, и какое-нибудь толстокожее светило науки разносят его в пух и прах за какую-то мелочь, пользуясь случаем, повыпендриваться. "Господи", – бормочет в задних рядах, – "какой он стал к старости".

Лобный в этом контексте не имеет русского аналога. Самое близкое по смыслу – слово "прямолинейный" с негативной коннотацией. При разрушении этой части мозга вы не забудете имя воспитательницы из детского сада, все еще сможете танцевать польку и чувствовать то же, что и все.

Просто вы будете рассказывать другим об этом чаще, чем большинство из нас. Наверное, имеет смысл предположить, что с лобными долями, без чувственного, светила науки, что-то не так.

Ещё один вид нейропсихиатрической расторможенности – синдром Туретта, который был раньше диагностически непопулярным, но стремительно входит в моду. Пациенты с синдромом Туретта знаменитые своей неудержимой руганью, но это только начало.

Больные не только ругаются, но и подражают голосам животных, тявкают, взвизгивают, рычат, делают резкие или непристойные движения. Лицо у таких дергается в тиках. Это отдельные генетически и нейрохимические проявления болезни, но в целом она остается почти неразгаданной тайной.

Тем не менее синдром Туретта кардинально отличается от расторможенности лобных пациентов. Лобный больной говорит и делает то, о чем остальные думают, но никогда не выпускают из своих надежно обузданных умов. Пациенты с синдромом Туретта не хотят лая́ть как собаки или хватать себя за промежность: это эффективные судороги, неуправляемые выбросы, которые случайным образом обрушиваются на человека.

Это как будто икает. Она – одна из структур, описанных Фрейдом, бессознательная часть психики, совокупность инстинктивных влечений. Получается, к явной и необъяснимой расторможенности приводят самые разные нейропсихиатрические расстройства.

А у некоторых больных эпилепсией происходит личностный сдвиг в противоположном направлении. Грубо говоря, эпилептический припадок – это аномальный электрический разряд в мозгу. Неврологи давно знают, что у пациента прямо перед приступом часто возникает странное ощущение – аура.

Очаг приступа в мозгу может влиять на тип ауры. У эпилептиков часто возникает сенсорная аура: им представляется, например, определенный запах. Существование аур говорит о закономерном явлении: внезапные вспышки электрической активности в различных частях мозга влияют на мысли и ощущения.

Теперь неврологи стали признавать, что различные виды эпилепсии также влияют на личность. Они действуют на человека постоянно, а не только в секунды перед припадком. Например, люди с определенным видом эпилепсии височных долей мозга часто бывают очень серьезными, негибкими, лишенными чувства юмора.

Они боятся делать что-то новое и застревают в старых привычках, стараясь ходить на работу каждый день по одному и тому же маршруту, носить одежду одного типа, заказывать одно и то же блюдо в ресторанах. Они держатся узкого круга друзей, демонстрируя тип личности, который нейропсихологи язвительно называют "вязким" или "липким".

Такие люди часто увлекаются религией или философией. К тому же они не только неотвязно думают о своих недугах, но и без устали пишут о них. Среди неврологов височной эпилепсии славятся своей гипертрофией: для них обычное дело прийти к новому врачу с аккуратным рукописным дневником на 80 страницах и настаивать, чтобы доктор все прочел.

Только тогда он поймет пациента. А на следующий осмотр явиться с 50-страничным примечанием. Можно рассуждать о том, что тяжелое неврологическое заболевание кого угодно сделает серьезным и заставит задумываться о философских вопросах жизни, заставит сузить свои горизонты и полагаться на знакомые, надежные схемы.

Но при других типах эпилепсии, не менее тяжелых, такого сдвига личности не происходит. Он не зависит ни от частоты или тяжести припадков, ни от степени нарушения нормального хода жизни. А стоит лишь возникнуть неконтролируемым ритмичным вспышкам электрической активности в височных долях мозга, как человек начинает интересоваться философией и неизменно заказывает одно и то же блюдо в ресторане.

Есть и другие виды биологически обусловленной несвободы поведения. Каждому из нас доводилось порой по дороге в аэропорт впадать в панику из-за того, что мы не уверены, заперта ли дверь дома. Сложные периоды жизни, когда нам не удается сосредоточиться, потому что в голове крутится дурацкая мелодия из рекламы – это обычно и нормально.

Но у больных обсессивно-компульсивным расстройством подобные мысли захватывают и разрушают всю жизнь. Люди отменяют путешествия раз за разом, возвращаясь домой проверить, выключена ли плита. Они теряют работу из-за ежедневных опозданий, потому что по утрам часами моют руки, а не изводят себя бесконечным счетом в уме.

Маленькие мысленные или поведенческие ритуалы для нас – опора и успокоение в моменты тревоги. При обсессивно-компульсивном расстройстве сейчас считается, что они вызваны сбоем мозговой химии – вероятно, серотонина и дофамина. Ритуалы переходят все границы, и человек становится их рабом.

Что нам дает этот экскурс в причуды нейропсихологии? Мы учимся проводить черту между нормой и болезнью. Большинства этих заболеваний совсем недавно не существовало в медицинском мире. У нас даже не было специальных слов, чтобы описать, как биология иногда разрушает жизнь человека.

Теперь эти слова у нас есть. Мы начинаем разбираться, какие области мозга, гены, эпизоды в раннем детстве связаны с такими биологическими бедами. По мере узнавания расширяем определение болезни. Мы и раньше считали, что люди, которые несут бессвязный бред, больны, что они не могут себя контролировать, страдают от этого и заслуживают заботы и защиты.

Мы медленно приходим к пониманию, что страдать можно и от бесконечной череды чисел в уме и от парализующего страха нового – что это тоже может быть неуправляемой болезнью, которая требует лечения и сочувствия. Данная область знания продолжает развиваться, и может быть, для некоторых болезней найдется лечение.

Но прогресс проявляется и в признании все большего числа таких особенностей личности заболеваниями. Чтобы описывать их, вводятся все новые и новые наименования. Я узнаю на этих страницах себя, когда я беспокоюсь, и перри утомляюсь. У меня начинается тик на лице, и я считаю ступеньки, поднимаясь по лестнице.

Я обычно ношу фланелевые рубашки, в китайских ресторанах всегда заказываю брокколи с чесночным соусом. Каждый раз я думаю: "Закажу брокколи с чесночным соусом", потом думаю: "Нет, закажу что-нибудь другое". Потом: "Но мне же в прошлый раз понравилась брокколи, зачем брать что-то другое?"

Так кажется, я превращаюсь в однообразного зануду. А потом передо мной возникает официант, и я заказываю брокколи с чесночным соусом. Я не страдаю ни от височной эпилепсии, ни от обсессивно-компульсивного расстройства, ни от других заболеваний, которые я описывал.

Но разумно будет предположить, что некоторые биологические каноны височной доли эпилептиков, принуждающие их к однообразным действиям и реакциям, в чем-то похожи на мои собственные височные доли, особенно когда им светит угрожающий выбор китайских блюд: "Восторг Будды" или "Сычуаньский цыплёнок генерала Цо".

Может быть, нейрохимические отклонения, из-за которых пациентка с шизофренией слышит голоса, провозглашающие ей императрицу Калифорнии, те же самые, что в более мягкой форме заставляют шизотипического индивида верить в телепатию. В еще более мягкой форме они же позволяют нам пару минут помечтать о том, как мы дружим с каким-нибудь обаятельным киногероем.

Что если мы постепенно сможем разобраться в генетике, мире химии и гормональных предпосылках вкусов в одежде, голосовании за демократов, религиозности, избыточном беспокойстве о деньгах или чрезмерной беспечности? Некоторые из этих раздражающих черт являются в худшем случае слабостью характера, но никак не патологией.

Постепенно мы отойдем от изучения кого-то, то есть индивида и его болезни. Вместо этого научимся определять биологию нас – наших слабых и сильных сторон, возможностей и ограничений. В 1992 году газеты изобиловали историями об одном таком прорыве.

Учёные годами искали биологические различия между гетеросексуальными и гомосексуальными мужчинами, не находя ничего определенного. Но в августе 1992 года авторитетный журнал "Science" опубликовал статью нейробиолога Саймона Левея, в которой описывалось именно это различие.

Огромное и интересное. Речь шла о гипоталамусе – важнейшей для сексуального поведения части мозга. Размер одной из зон в передней части гипоталамуса, известной как третье промежуточное ядро, неодинаковый у разных полов: у мужчин она больше, чем у женщин.

Леве писал, что у гомосексуальных мужчин ядра меньше, чем у гетеросексуальных. То есть по размеру они ближе к женским. Отсюда пошла надпись на футболке, которую я видел на ком-то в Сан-Франциско: "У меня только третье промежуточное ядро".

Как прекрасна, когда нейроанатомия начинает задавать тон моде. Гомофобы только того и ждали: "Смотрите, у них просто с мозгами не все в порядке", а для геев это стало подтверждением: "Вот, я всегда вам говорил, что я гей, потому что так устроен".

Люди обеспокоены социальной политикой, стали понимать, что учитель-гей может сделать учеников геями не больше, чем голубоглазый учитель поменять детям цвет глаз. Конечно, вопрос остается открытым: Леве блестящий нейробиолог, но он сделал эти наблюдения на небольшой выборке, а ткани мозга, которую он изучал, принадлежали больным СПИДом.

Болезнь могла изменить их структуру. Кроме того, Леве не знает, является ли маленький размер причиной или следствием сексуальной ориентации. Но предположим, что его наблюдение соответствует истине: что маленькое промежуточное ядро у мужчин – причина, а не следствия гомосексуальности.

Тогда что будет, когда технологии визуализации мозга разовьются? А до этого нет, легко настолько, что мы сможем измерять эту область мозга у человека? Гомосексуальность не болезнь. Если вы не верите мне, спросите американскую психиатрическую ассоциацию. Гомосексуальность считалась болезнью, пока АПА в приступе просвещения и политкорректности не передумала и не вычеркнула гомосексуальность из своей Библии – "Диагностического и статистического руководства по психическим заболеваниям".

Так за одну ночь миллионы людей излечились от болезни. Впечатляющий результат одного заседания комитета. Сообщать ли размер их ядра подросткам, которые еще не определились с сексуальными предпочтениями? Что делать с не скрывающими своей ориентации счастливыми гомосексуальными или гетеросексуальными взрослыми, у которых ядро не того размера?

Что делать с ядрами средних размеров? И озаботиться ли управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов тем, чтобы предотвратить нашествие знахарей, предлагающих чудо-действенные способы изменить размер ядра? Новый мир будет полон старых опасностей.

В каких-то областях новые знания и диагнозы, скорее всего, лишь прибавят причин, по которым люди без денег и связей не получат работу, жилье и страховку. Что еще страшнее, научное понимание даст простор для манипуляций. А там недалеко и до желания починить то, что не сломано.

В каждом поколении будут свои Гитлеры, чей биологический идеал имеет четкий арийский профиль, и в каждом поколении найдутся ученые и врачи, которые будут только рады маршировать с ними хоть в исследование. Но это новое знание будет полно и надежды: признать неразрывную связь между нашими безобидными причудами и их патологическими версиями полезно для носителей последних.

Когда наука снова и снова показывает, что "кабы не милость Божья, шли бы так и мы", когда мы осознаем, что все мы братья по нейрохимии, нам приходится проявлять больше сострадания и терпимости. "Как бы не милость Божья, шел бы так и Джон Брадфорд", – сказал участник английской реформации Джон Брадфорд, глядя на преступников, идущих на казнь.

И когда это осознание распространится, мы поймем, что проводить границу между сутью личности и биологическим искажением этой сути неестественно. Это всего лишь удобный способ классификации биологических ограничений, свойственных большинству из нас.

Ограничений более редких. Быть здоровым, как говорится, это болеть тем же, что и все остальные.

Прятки приматов. Доктор Павлиана утверждает: "Все любят подглядывать". Я пытаюсь различить детали, но все сливается. "It ok to..." Кейлин был тайным любовником Тони Хардинг. Я правильно помню, что high def рейс наняла братьев Менендес, чтобы разделаться с Джоном Воинам?

"Бэбэ, там Вуди Аллен был за рулем белого Ford, на котором Майкл Джексон сбежал из квартиры, которую снимали Джон Кеннеди младший и Дэрил Ханна". Неловко иметь плохую память.

Еще более неловко вообще знать такие вещи. И едете в транспорте, специально читаете сортиры на французском. Выкрутили плеер на максимальную громкость, чтобы все слышали струнный концерт Бардака. Но не можете удержаться, чтобы не наклониться вперед совсем чуть-чуть и заглянуть через плечо соседа с журналом People, чтобы рассмотреть новую прическу.

Мысли Абрамсон. Еще хуже: на дружеских встречах о свежих сплетнях и скандалах заговаривают с некоторой неуверенностью, небрежностью. Но заговорив патентованные интеллектуалы должны действовать по определенным правилам.

"О Джей Симпсон: Америка, в которой за деньги можно получить любое решение суда". Дальше расовый вопрос; дальше очередной виток дебатов о смертной казни.

Вуди, ими распад нуклеарной семьи. Вечер все тянется, необходимость быть отстранённым и интеллектуальным нарастает.

Лорена Баббит – очевидная параллель с ритуалами обрезания у австралийских аборигенов. Джон и Лорена Баббит, американская супружеская пара из Манаса, штат Виргиния, получили всемирную известность после того, как в 1993 году Лорена, в ответ на домашнее насилие со стороны Джона, отрезала ему ножом половой член.

Пенис Баббита был риппл антеро. В ходе хирургической операции супруги предстали перед судом по обвинению в насилии друг против друга, но были оправданы. Братья Менендес: новое прочтение "Луизианского покупки", и истребление американских бизонов.

Несмотря на высоколобый тон, вы чувствуете, будто запачкались. Нам стоило бы обсудить Маркса. Это как его через связано с диалектическим материализмом. Высоколобый тон выводит вас из себя.

Я хочу спросить у всей компании: с кем хуже застрять в лифте: с Джонни Кокраном или Нэнси Керриган? Почему вы такие вай? "Ирис, ты почему не можем не гнаться за сенсациями?" В самые плохие дни засыпаю утром на работе, потому что полночь смотрел, как Тед Коппел рассказывает об очередной звезде однодневки.

Я утешаю с тем, что я не один такой. Я веду двойную научную жизнь. Когда я не изучаю нейроны и гормоны стресса в лаборатории, мои дни проходят в степях Восточной Африки за изучением стад диких павианов.

Я наблюдаю за их социальными махинациями и сложным взаимодействием сотен обитателей саванны. Кучка обезьян сидит в поле, завязывается драка. Дерутся два крупных высокоранговых самца. Напряжение растет между ними.

Уже давно, и вот происходит взрыв. Сотни фунтов мускулов и тестостерона, острые клыки больше, чем у взрослого льва, выпады, удары и вопли. Кто окажется поблизости, тот рискует пострадать, или в самой драке, или сразу после нее, когда проигравший захочет выместить обиду на ком-нибудь помельче.

Что логично: сделать убраться подальше. Что делает половина животных? Бросают свои дела, встают на задние лапы, проталкиваются поближе, чтобы лучше видеть. Возможно, они хотят научиться искусству боя или молча засвидетельствовать крах пацифизма.

Нет, им просто любопытно, что будет. Вуайеризм иногда проявляется в другом знакомом нам виде. Особенно отличился в этом деле самец-подросток, которого я назвал Авессалом, присоединившийся к стаду несколько лет назад. Тогда он только-только открыл для себя девушек, то есть самок павианов.

У него самого на этом фронте ничего не происходило. Ему оставалось высматривать, что там у остальных, на что уходило добрая половина его времени. Замечая сексуальное ухаживание в стадии, он тут как тут в ближайших кустах, вытягивая шею, стараясь разглядеть все подробности.

В один прекрасный день высокоранговый самец и горячая самка тихонько сидели, вычесывая друг друга. Они отошли от остального стада и уединились, явно настраиваясь на продолжение. Внезапно Авессалом, который в поисках лучшего ракурса тихонько прополз по ветке дерева прямо над ними, свалился им на голову. Ветка не выдержала его веса, не понравилось это никому.

А иногда подобный вуайеризм бывает похож на пересуды деревенских жителей. Самка по имени Ребека родила первого детеныша. Первенствующие самки не часто проявляют материнские навыки, но Ребека была особенно безнадежной. Отходя от стаи, она забывала ребенка, часто его шлепала, не умела посадить малыша на спину, чтобы было удобно нести.

Он свешивался в сторону, хватаясь за основание её хвоста. Однажды, когда Ребека перепрыгивала с ветки на ветку, детеныш не удержался и упал на землю с высоты 10 футов. Мы, наблюдавшие за этим, приматы доказали свое родство тем, что пользуемся примерно одинаковым количеством мозговых синапсов для наблюдения.

На это событие все поступили одинаково: 5 самых павианов на дереве и двое людей ахнули в унисон. Затем замолкли и перевели глаза на детеныша. Через мгновение он выпрямился, поискал глазами мать на дереве и бодро поскакал своим друзьям, что были неподалеку. И мы все хором закудахтали от облегчения.

Один антрополог как-то сказал: "Людям пришлось изобрести язык, чтобы было о чем поговорить вечером у костра". Гориллы Коко и Майкл прославились, освоив основы американского языка жестов. Можно ли считать, что они пользуются языком?

Большинство ученых полагают, что нет, и критика мне кажется довольно убедительной. Тем не менее гориллы определенно коммуницируют. Как-то утром Майкл увидел, как один его учитель, человек, спорит со своей девушкой. И в тот же день Майкл рассказал об этом другому учителю, человеку.

Вот они, просто сплетни. Марк Твен определил человека как единственное животное, которое краснеет или, при определенных обстоятельствах, должно краснеть. И действительно, мы можем покраснеть, когда станет понятно, что мы довольно много знаем о личной жизни Прессли, Джексонов.

А вот павианы не впадут в краску, толкаясь локтями, чтобы лучше рассмотреть свой аналог Мадонны в шоу Дэвида Леттермана. Но кроме этого, отличие кажется мало похоже. Резиновые шеи – это общая черта приматов.